28 МОСКОВСКИЙ МЕЖДУНАРОДНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ АРХИВНЫХ ФИЛЬМОВ
ПОСЛЕДНИЕ ЛЮДИ
Сергей Огудов
Главный искусствовед отдела аналитического сопровождения мероприятий и международного сотрудничества Аналитического департамента Госфильмофонда России, куратор программы
Главный искусствовед отдела аналитического сопровождения мероприятий и международного сотрудничества Аналитического департамента Госфильмофонда России, куратор программы
Фильм как продукт массовой культуры обыкновенно строится вокруг фигуры героя — супермена, представителя знати, победителя. Он выступает предметом зрительской идентификации, и в то же время тем, кто в экранном мире уполномочен совершать насилие.
Наша программа — попытка обнаружить оборотную сторону фильмов такого рода, показать мир глазами побеждённых и жертв. Вместо романтизированного сверхчеловека мы обращаемся к его антиподу — средоточию «попранной, подавленной, несостоявшейся человечности» (В. Хализев) — последнему человеку.
Мы предпочитаем говорить о «последних», а не о «маленьких» или «лишних» людях, известных из русской литературы, поскольку в фокусе нашего внимания кино в широкой культурной перспективе.
Все отобранные фильмы отсылают к событиям рубежа веков, последствия которых видны и по сей день. В периоды исторических сломов и катастроф кинематограф порой даёт шанс заглянуть в мир, как бы замерший на пороге собственного исчезновения. Жизнь приговорённых историей «последних людей» утрирована до гротеска, но именно они напоминают о человечности, показанной зачастую как нечто непристойное: старость, безумие, телесный распад.
Таков гоголевский Башмачкин, низведённый в фильме фэксов «Шинель» до стадии «пишущего автомата» (Ю. Тынянов), или швейцар немецкого отеля «Атлантик», без униформы обречённый на социальную смерть. Об исторической травме напоминает жизнь дореволюционной усадьбы в период Гражданской войны («Два дня») и традиционный сельский уклад, защитники которого порицаются как враги («Ветер с порогов»).
Архетипом «последнего человека» становится Дон Кихот, воспроизводящий сценарии поведения, утратившие силу в новой реальности.
Наша программа — попытка обнаружить оборотную сторону фильмов такого рода, показать мир глазами побеждённых и жертв. Вместо романтизированного сверхчеловека мы обращаемся к его антиподу — средоточию «попранной, подавленной, несостоявшейся человечности» (В. Хализев) — последнему человеку.
Мы предпочитаем говорить о «последних», а не о «маленьких» или «лишних» людях, известных из русской литературы, поскольку в фокусе нашего внимания кино в широкой культурной перспективе.
Все отобранные фильмы отсылают к событиям рубежа веков, последствия которых видны и по сей день. В периоды исторических сломов и катастроф кинематограф порой даёт шанс заглянуть в мир, как бы замерший на пороге собственного исчезновения. Жизнь приговорённых историей «последних людей» утрирована до гротеска, но именно они напоминают о человечности, показанной зачастую как нечто непристойное: старость, безумие, телесный распад.
Таков гоголевский Башмачкин, низведённый в фильме фэксов «Шинель» до стадии «пишущего автомата» (Ю. Тынянов), или швейцар немецкого отеля «Атлантик», без униформы обречённый на социальную смерть. Об исторической травме напоминает жизнь дореволюционной усадьбы в период Гражданской войны («Два дня») и традиционный сельский уклад, защитники которого порицаются как враги («Ветер с порогов»).
Архетипом «последнего человека» становится Дон Кихот, воспроизводящий сценарии поведения, утратившие силу в новой реальности.
Читать далее...
Во всех перечисленных случаях в противовес механической системе действий и функций даёт о себе знать органическое начало в человеке. Действия персонажей зачастую аморальны и непредсказуемы, являются скорее последствием травмы, чем ожидаемой нормой. Речь не об авангардном, в смысле культа техники, а о модернистском кинематографе, в своих наиболее характерных образцах отсылающем к эпохе немецкого экспрессионизма и его влиянию.
Будучи изгоями или безумцами, «последние люди» в концентрированной форме отражают процессы, переживаемые целым обществом. Поэтому и их тяготы составляют лишь мнимую оппозицию по отношению к общему «здоровью». В пилотном фильме программы, давшем название всей подборке, — «Последнем человеке» Фридриха Вильгельма Мурнау, показан «хаос внутри авторитарной личности» (Т. Эльзессер). Но предстоящее «выздоровление» оказывается лишь горькой пародий на счастливый финал.
«Последние люди» ещё раз напоминают об альтернативе историческому прогрессу, его цене, и о том, что цель далеко не всегда оправдывает средства. В этом смысле архивный кинопоказ приобретает ценность свидетельства, а немой фильм превращается в буквальном смысле в немой упрёк — напоминание о том, что катастрофические повороты истории иногда уравнивают последних и первых.
Будучи изгоями или безумцами, «последние люди» в концентрированной форме отражают процессы, переживаемые целым обществом. Поэтому и их тяготы составляют лишь мнимую оппозицию по отношению к общему «здоровью». В пилотном фильме программы, давшем название всей подборке, — «Последнем человеке» Фридриха Вильгельма Мурнау, показан «хаос внутри авторитарной личности» (Т. Эльзессер). Но предстоящее «выздоровление» оказывается лишь горькой пародий на счастливый финал.
«Последние люди» ещё раз напоминают об альтернативе историческому прогрессу, его цене, и о том, что цель далеко не всегда оправдывает средства. В этом смысле архивный кинопоказ приобретает ценность свидетельства, а немой фильм превращается в буквальном смысле в немой упрёк — напоминание о том, что катастрофические повороты истории иногда уравнивают последних и первых.